Среда, 22.11.2017
Vologdin Vladimir Nikolaevich
Меню сайта
Форма входа
Статистика
Рассказ писателя-фронтовика Юрия Васильевича Лескова о своей жизни и других фронтовиков и их семей в послевоенный период.


    
Перевести эту страницу

© Ю.В.Лесков
 
ЗАГАДКА
 
     В сорок пятом после госпиталя я поступил в Московский авиационный институт, –родной МАИ. Здесь когда-то до войны преподавал сопромат мой папа, поэтому за нами была закреплена большая профессорская комната. Папа уезжал в экспедицию на Север. Ну и мы с мамой с ним, конечно. А тогда существовало такое положение, если специалиста посылали в далекие края, за ним закреплялась жилплощадь. Так куда же мне еще надо было поступать, как не в МАИ. И вот я после лекции возвращаюсь в общежитие и вижу: передо мной, переваливаясь, движется такая знакомая фигура. Сразу определил, что у него нет ноги выше колена, как и у меня. – Леша! крикнул я, – Леша! И мы, спотыкаясь, кинулись друг к другу в объятия
– Живой!
– Живой! Вот он я. Гляди! – И я живой! Это очень хорошо, хорошо! – Замечательно! Мы с ним двинули в магазин и вернулись ко мне в комнату с замечательными трофеями. Хорошо приняли на грудь. И начались обжигающие воспоминания. – Да-а, чудом вырвались тогда из окружения. Жутко. И сейчас продирает кожу мороз при мыслях о том… ... Перевязал я тогда у себя рану на ноге. Вроде бы не болит и не мешает при ходьбе. Кость, кажется, не задела пуля –это главное. Но все равно, что же мне теперь делать? Огляделся: загадочно-сказочный лес не обещал ничего нам хорошего – бело- голубоватый мох под ногами, лежавший толстым матрасом был скорее похож на снег после обильного снегопада. Пружинил, а иногда нога пугающе проваливалась, и стопу нехорошо заливало водой: внизу угадывалась бездна. Деревья скрюченные, скорченные, толсто закутанные по верхушку в бело–голубоватый мох. Создавалось впечатление, что они протягивали к нам руки-ветви. Похоже – такая картина бывает зимой во время температурных перепадов, а потом повалит обильный снегопад и мороз отпустит. И все вокруг белым-бело, а ветви деревьев, да и сами стволы обильно покрыты снегом и много, много солнца, все серебрится и сверкает. И сейчас – если бы не летнее яркое жаркое солнце, – полное впечатление зимы. Я привалил смертельно раненного спутника к сосне. Осмотрел: глаза закрыты, губы отвисли. Но пульс хоть чуть-чуть, но прощупывается, а дышит кореш тяжело и редко. – Леша – прошептал он. «Наверное так его зовут, – подумал я». Дотащить бы до наших; где хоть наши остановились, перешли от отступления к обороне. А черт его знает, где! Бросить не могу, а тащить – сил нет. Все-таки, кажется, кость задета. Болит, мочи нет. Пристрелить?! Иначе оба погибнем. Один бы я дошел, добрел, дополз… Скоро и здесь будут немцы. Пристрелить, чтоб не мучился? Все равно не дотащу, а бросить так ? На мученье? Нет, не могу. Русский солдат. Но кто он мне, брат, друг, сват? Да что я несу! Ведь мы вдвоем вырвались из этого Вяземского котла, до краев, полного крови, (сейчас этот плацдарм называют долиной смерти) оба вчерашние школьники, у обоих мамы; погибать так вместе – дотащить я его никак не могу… Поправил на Леше повязки, остановил кровотечение и задумался над безысходностью, Голова трещит, все тело пропитано слабостью, руки не поднять. Нет, выхода нет, надо быть твердым. Надо кончать, спасаться, спасаться самому. Только бы остаться живому и увидеть маму, папу. Не погибнуть в этом мрачном лесу. Я поднял винтовку и прицелился своему спутнику – обузе – в голову, чтоб не мучился. Палец лег на опаливший сразу кожу курок. Меня затрясло, я отбросил винтовку. Вовремя! Вовремя! – охватила меня радость: винтовка все-таки выстрелила. Пуля сбила ветку, посыпался мох и жалкие листочки. Облегченно сел на моховую кочку. И меня снова обступили раздирающие мозг мысли. Может на восток идти, а куда иначе? Нет, выхода нет. На восток? То только через этот жуткий волшебный лес. Какой он длины, ширины. Выберешься ли из него? Тут того и гляди встретишь бабу-ягу, совершающую моцион, или лешего, обходящего свои владения, да и на хозяина всего этого царства – дьявола, черт возьми, вполне можно наткнуться. Лучше уж бы Ивана-царевича на сером волке с принцессой встретить. И тут я поднял голову: невдалеке сквозь две толстые ветви, гляжу, – на меня уставился сам царь тьмы. Глаза горят, длинная оскаленная морда тянется ко мне. Поддернул затяжелевшие штаны, передернул затвор у карабина и жду, что предпримет царь тьмы. Стоит. Огромный, весь в шерсти, бородой трясет. Клацает клыками. Головой угрожающе мотает, пена падет из пасти. Вот-вот кинется, разорвет в клочья. Штаны тяжелеют. Сожрёт вместе с потрохами. И ничего от меня не останется, от красного героя, вырвавшегося из такого кровавого котла. Уже хотел нажать на курок. Да вдруг пелена страха спала с глаз. Елки-моталки. Да это ж сохатый – лось. Запутался, кажется, рогами между двух толстых сучьев. Удирал, видно, от кого-то нехорошего и влетел рогами в развилку бедняга, а я стрелять, чума треклятая. Он бедняга сам себе чуть шею не свернет, да еще под ружьем. Тут наберешься страху полные штаны. Как бы бедолагу выручить. Подойти – испугается еще больше, шею свернет, совсем сломает, подохнет бедняга как я – все трое… И никто об этом не узнает и маме не расскажет; и слезы сами потекли из глаз. Я отложил винтовку и сохатый успокоился. Только две темные ложбинки от глаз еще больше потемнели. Он уронил голову на угол развилки ветвей. Рога его еще больше запутались в облапистых суках. Я взял мешок с сухарями и сахаром, положил винтовку на выворотень, чтобы не попала в нее вода, и осторожно двинулся к нашему сотоварищу. Он сперва задергался в своем капкане, нервно запереступал ногами, мощно рванул объемистыми рогами, затрещали сучья. «Ну, сейчас или лопнут рога или сучья разлетятся в щепки». Ни того ни другого не случилось, к счастью, а сохатый обессилено привалился к дереву. Я еще сделал два осторожных шага, говоря ласковые слова и протягивая ладонь с сахаром. Видно, наш сотоварищ учуял сладкий запах сахара и протянул морду, чутьем поняв, что я ему не враг, и не сделаю ничего плохого, не обману его, не проявлю вероломства – без всяких козней иду к нему. Такой понятливый животина. Я назвал Ваней нашего нового друга. Протянул ему ладонь с сахаром. Он осторожно взял сладкие куски мягкими теплыми губами. Потом протянул ему руку с сухарями. Прежде я, конечно, смочил их водой. Ваня с большим аппетитом их уплел. Я почесал его за ухом, удивляясь его дружелюбию и понятливости. И начал шептать ему на ухо самые теплые, ласковые слова. Но как же его вырвать из рогулины. Ничего лучшего не придумал как взять веревку и накинуть на сук и потянуть своей тяжестью. И так неожиданно получилось ловко. Видно, Ваня все-таки надломил сук. Второй рог он сам освободил. Мощно подпрыгнул и кинулся наутек. Жалко: мы лишились такого друга. Присел около Леши, он все еще не приходил в себя. Конечно, тяжелое ранение и контузия. Выживет ли еще. Кровотечение-то я остановил и у ноги своей тоже. И тут у меня вырвалось, (хоть был комсомолец), – Боже, что ж ты смотришь. Почему не поможешь красным воинам, бьющимся за справедливость, погибающим за родную землю, жизни своей не жалеющим, а-а?! И, кажется, он услышал меня. Ласково обнял, как родного, поцеловал – облизал. Счастливо поднял я голову и встретился глазами с нашим Ваней. – Дорогой друг, не бросил нас, – встал я и обнял его за шею. – Дорогой, – прошептал я благодарно. Теперь не пропадем. Родной, ты с нами: и этим все сказано. Я обратил внимание на широкий пень. И, кажется, Леша шевельнулся. Я заметил на холке у Вани примятая шерсть: значит, под седлом ходил – домашний Ваня. Изо всех сил, что еще остались, может, и всевышний подбросил тютельку силенок, и я сумел Лешу взгромоздить на Ваню. Он обхватил лося за шею. Видно, жизнь взбунтовалась в нём и не хотела его покидать. Просто чудо! И мы двинулись догонять своих. Где-нибудь да наши зацепятся за высоты или за берег реки. Главное, выбраться из этой страшной сказки, а то ведь тут можно напороться на болото. Этого нам еще не хватало… А зыбучие пески; из них никому ещё не удавалось вырваться. Но Ваня чутьем чувствовал опасность, и мы удачно преодолели этот злой волшебный лес и добрались-таки до нашей обороны. До Москвы было уже, кажется, недалеко. Нас положили в обустроенный госпиталь, а Ваню определили в коровье стадо вожаком, сперва они его опасались, а потом привыкли и слушались. Видно, Ивану было не впервой руководить коровами. И он частенько подходил к окнам проведать нас. Я копил сахар, чтобы угостить друга, и Леша, когда стал поправляться, тоже угощал спасителя. А выписались с Лешей мы одновременно, поскольку во время похода мне недосуг было следить за раной, и у меня началась гангрена, но врачи спасли. А у Леши оказалось железное здоровье, и у нас была чудесный доктор Любовь Григорьевна Галкина. Она и Лешу вытащила с того света. А когда мы поправились, нас зачислили в лыжный батальон. Зима под Москвой была лютая. Снег под лыжами скрипел как песок. Внизу закрывал всё пространство могучий еловый лес сплошь из шатровых ёлок. Он стоял к нам углом. – Посмотри, – протянул мне Лёша бинокль. По краю ельника легко скользила цепочка лыжников. – Догадался? – сказал Лёша. Я думаю, – продолжал он, – скатимся сейчас в ельник, а потом, когда они будут огибать его, и в строю станет небольшая неразбериха, как раз, я думаю, к тому времени потемнеет. Мы и вклинимся в их строй. Или лучше сзади пристроимся. Края ельника были неровные, хоть и состояли из прекрасных шатровых елок, похоже это были посадки. Выбрав удобный для нас момент, когда последний лыжник завернул за выступ леса, мы скользнули в ельник. Действительно, это были посадки: слишком уж были ровные ели, а за ними разбрелись высокие могучие сосны. Леша был замечательный лыжник: мастер спорта и чемпион своей области. И придумал такую волшебную мазь для лыж, что они бесшумно скользили даже по такому колючему снегу. Мы догнали немецкую разведку и бежали вровень с ними укрытые роскошными елками. Вдруг они остановились и сгрудились, что-то видно их смутило. Двое двинулись в ельник ползком.
– Давай, – шепнул мне друг. Вынуты чеки и в немцев полетели лимонки, а этих двоих, что поползли в ельник, мы встретили плотным автоматным огнем. Гранатами раскидали остальных. – Пойдем, глянем, что там от фрицев осталось.
Первым выскочил из ельника Леша и схватил автоматную очередь в колено. Я заметил, кто ее пустил, и за трупами –незамеченным – подполз к еще живому врагу. Ударил прикладом по соображалке, но не сильно, чтоб не убить. Он же нам нужен: ценный язык. Выбил автомат из рук и связал руки ремнем. Перевязал Лешу. Да колена не будет у друга. Он стиснул зубы от боли, но не проронил и слова. А фриц – целенький гад, только оглушен и ноги запутались в растерзанных осколками лыжах. Я поползал среди растерзанных гранатами фрицев. Добил тяжело раненных, чтоб не мучились. Мы ж по четыре гранаты в них метнули. Попробуй останься живым. Они ж сгрудились кучей. Обшарил, собрал карты и кое-какие важные документы. Они, видно, шли на связь с кем-то. Кто-то из их агентов затаился у нас. Значит, документы важнецкие. Теперь, как Лешу доставить домой. Елки-моталки, что особо думать-то. У нас же все-таки новый лось есть. Смотри, какой здоровенный фриц и весь целый. Поснимал с убитых лыжи с хорошими креплениями и обул фрица. Он еще приходил в себя. Потом натер ему щеки снегом, влил хорошую порцию шнапса, выуженного у фрицев. Они ничего против не имели и спокойно расставались с живительной влагой. Еще раз хорошенько обработал рану своего друга. Поставил на ноги фрица. Показал ему остро заточенный кинжал, приказал согнуться, погрузил ему на спину своего друга, и мы двинули домой. Благополучно преодолели опасные места, прошли нейтралку. У нашей передовой нас остановил пост. Мы ему пароль. Он позвал санитаров. Конечно, посты были предупреждены, что будут возвращаться с задания разведчики. Мы Лешей сердечно попрощались и больше уже на фронте не встречались. А я доставил в штаб ценного языка и, конечно, сказал, что брали языка вместе с Ветровым и предъявил документы немецкой разведки. Они оказались очень ценными, – помогли раздавить гнездо вражеской разведки, окопавшейся в нашем тылу, вблизи от передовой. – Спасибо тебе, я очень хорошо прокатился тогда на фрице, воскликнул Леша. Хороший коняга, наверное, да определенно, что там, он, конечно, в своей прошлой жизни был удалым рысаком. Мы еще долго вспоминали наших друзей и докторов, которые вытаскивали нас с того света. За всех их опрокидывали по чарочке. Чарочки оказались не слабыми, но и мы не слабаки. Утром встали и, проделав весь комплекс зарядки разведчиков, как свежие огурчики рванули постигать азы науки. В общежитии, придя с лекций после столовки, внимательно оглядел своего друга, и мне стало обидно за геройского солдата. Все, конечно, было на нем очень аккуратно подштопано, а сапоги, хоть и начищены до блеска, но предупреждали, что скоро им придет конец, просили их выбросить на помойку, дали бы этим переменившим стольких хозяев скороходам отдохнуть. Одним словом, как ни аккуратен был мой друг, но вскоре он мог превратиться в друга джунглей. У меня была пара новеньких сапог, про запас бриджи, гимнастерка, шинель тоже имелась. Я все же был офицер. И меня очень удивляло и грызло, почему в России так плохо относятся к своим защитникам, не жалевшим себя ради спасения Отечества. До революции так на городских садах были даже предупреждения: собакам и солдатам вход в парк воспрещен» – так свидетельствуют классики.
Леша посмотрел на себя в зеркало иронически, но оптимистично улыбнулся и сказал: хорош удалой воин? Ничего, сойдет – главное сидит ловко и никто ни с кем не спутает солдата, выписанного из госпиталя – Давай переодевайся герой. Да ты, кажется, и орден не получил за ту удачную разведку. А я ведь раз десять писал наградные листы на тебя. Да ведь до сорок четвертого не очень-то отмечали героев. Не до того поди, было. Но ничего, пойдем в военкомат, я напомню – пусть восторжествует справедливость. – Да ладно, в этом ли дело, живые и учимся, еще и стипендию дают, только бы сессию закончить без хвостов и двоек. – Ну, вот, теперь ты выглядишь, как настоящий картинный герой. – Еще бы твои старшего лейтенанта погоны – и все девчата мои, а ?
– Давай нацепим, у меня новенькие есть. – Это ни к чему. Ты провоевал всю войну, в госпиталях належался, училище военное закончил. Нет, чужого не надо. Я солдат и горжусь этим. Зольдат (как партайгеноссы балакают) и это звучит гордо. Солдат – самое высокое звание, как сказал Суворов.
– Послушай, идем на стадион. Сегодня «Динамо» со « Спартаком» играют – финал чемпионата. Я в профкоме билеты взял.
– Пойдем! В такой одежке хоть куда фраернуться можно. А завтра в Большой оторваться не грех, в профкоме предлагают билеты на «Бахчисарайский фонтан». Жизнь вполне сносна.
И мы двинули на стадион «Динамо» да нас притормозила почтальон, сунув каждому по конверту. Прочтем там, на стадионе… «Болели» со страшной силой! Так что конверты вскрывать было некогда, хотя руки чесались и душа сжималась. Во время перерыва лихорадочно разорвали конверты и наши головы поникли, тихие рвущие душу слезы потекли по щекам. –У меня, Леша, папа умер. – И у меня тоже. Все как-то вокруг опустело, и вместо души камень. Мы с Лешей враз поднялись и побрели домой, опираясь душами друг о друга. – Я поеду за мамой. – И я с тобой, не возражаешь? – Только буду рад. Тогда давай собираться. Билетов у нас хватало: за ордена и как у инвалидов войны. Я много побегал и в военкомат, и в министерство обороны, и добился, чтобы разыскали наградные листы на Лешу. Везде бюрократы, но удалось. Прорвался к самому министру обороны. Везде нам была зеленая улица: а как же – восемь боевых орденов – шесть моих и два Лешиных возымели действия, тогда с этим считались. Маму благополучно привезли и прописали. Надо было бы к Лешиной родне съездить, но он что-то не рвался, раз как-то съездил и больше о своих ничего не говорил. Что там произошло, не знаю, в душу к другу не лез, и он не раскрывался. Мама устроилась на кафедру химии старшим преподавателем в Педагогический институт. Она училась в заочной аспирантуре как раз в этом институте. И года три тому назад успешно защитила диссертацию. В общем, все шло вроде ничего, только у нас с мамой болела душа о папе, нам его очень не хватало, и на Лешу часто нападала тоска. Возвращаясь как-то с лекций удивленным, что Леши не было в аудитории, забеспокоился и зашел к нему в комнату. Гляжу: мой друг лежит, укрывшись одеялом, и даже не думает вставать. – Заболел? – Нет. – А чего ж тогда… – Сохраняю энергию. – А, понимаю. Пойдем к нам. Мама сварила замечательный борщ. Ну, пойдем, стынет. Леша как-то застенчиво, медленно стал одеваться. Я понял, что мой друг часто голодает. Это, наверное, случилось в связи с тем, что отменили карточки. По карточкам и на стипендию можно было выкупить продукты, да к тому же инвалидам давались еще дополнительные карточки – УДП и ЛДП (лечебно-диетическое питание и дополнительное питание), и на все это вполне хватало стипендии и солдатской пенсии. Леша получал, как рядовой солдат, сорок пять рублей, а я, как офицер, ЗОО рублей. Жить вполне можно было. А буханка хлеба на базаре стоила СТО рублей. Без карточек, конечно, зубы на полку клади до лучших времен. Перебивайся как можешь. У нас как-то само собой сложилась семья из трех человек: мама и два брата. Леша и завтракал, и обедал, и ужинал у нас. Хватало с маминой зарплатой. И с культурой мы не бедствовали. В профкоме всегда были билеты в любой театр и на концерты, и на стадион. К тому же у нас, в МАИ был свой прекрасный дворец культуры, и своих артистов хватало: взять ту же Маю Кристалинскую или Галину Кареву – наши студентки. Путевками обеспечивали в санаторий каждый год, и свой был санаторий в Алуште, где мы каждый сезон поправляли здоровье. Хорошо было – студенческие кампании были веселые, щедрые на всякие искрометные выдумки. Это время вспоминается каким-то солнечным, и думалось, что так будет всегда. Магазины полны продуктами, цены снижались каждый квартал. И ЮНОСТЬ И МОЛОДОСТЬ, хоть и опаленные войной, но такие прекрасные, неповторимые –студенческие, в общежитии сплошь фронтовики-братья. Любой придет на помощь, если в том будет нужда, потребуется – никто не откажет. А праздники, например, Новый год, встречаешь в одной компании, а тут вваливается какой-нибудь приятель, встречаешь с ним, потом вместе идем в другую кампанию: везде друзья-фронтовики. Кончаешь под утро уже в другом корпусе – везде свои. Но это только в праздники. А в обычные дни во всем городке МАИ спиртным и не пахло. Но всему приходит конец. Вот институт закончен, дипломы получены и все разъехались, куда кого направили помогать восстанавливать разрушенное войной хозяйство Великой страны. Леша устроился к Королеву создавать ракеты. Я еще с первого курса начал писать очерки и рассказы, и по окончании института меня взяли в штат газеты «Московский комсомолец», с которым я и раньше сотрудничал. Леша принялся за диссертацию, но мы не расставались. Он приезжал к нам каждую субботу и воскресенье. Мы с ним ходили в зоопарк, где жил наш Ваня, запасались разными вкусностями. Он радостно нас встречал. Мы его водили в Сокольнический парк гулять, в Лосиный остров. Он был страшно рад воле, но от нас не отходил – не доверял людям. Приводили его и в МАИ, где мы с мамой еще жили. Там, на территории городка, был прекрасный луг. Все студенты им восхищались, и он был рад этому. Но как же ему снова не хотелось идти в зоопарк. Но надо было, и он понимал это хорошо.
Леша корпел над диссертацией. Говорил: вижу только зима, лето, снег дождь. Если бы не ВАНЯ СОВСЕМ БЫ ЗАЧАХ. Как-то заехал к Леше в его общежитие ИТЭР. Гляжу, он лежит на кровати, укрывшись одеялом, но одетый. – Заболел? – Какое там заболел, разве я когда болею, – душа болит. – С чего это она заболела? – Да-а представляешь: пятый год бьюсь, ставлю эксперименты, а результаты все равно отрицательные – не сводятся. Пять лет и псу под хвост. Стыдно людям в глаза смотреть, а Королеву и не показываюсь. Он в меня так верил. – А ну рассказывай. Я слушал друга, и вдруг меня осенило; тут еще подошел его сосед – Сергей – прекрасный математик, да и я математику любил, для меня она была живой, интересной. В МАИ я только на ней и ехал, любил бродить по букинистическим магазинам, выискивать старинные математические книжки, и особенно переводы математики майи и ацтеков, древние манускрипты египетских математиков. Это было очень увлекательное путешествие в глубь веков, и там было много такого, что по недоумству современных ученых не было развито и забыто. Словом, с математикой я дружил не меньше, чем с литературой. – Слушай, Леша, а если заголовок твоей диссертации изменить, к примеру, дать ей название: «К вопросу о невозможности». – Послушай, а ведь он дело говорит, –ввернул Сергей – товарищ Леши по общежитию (они вдвоем жили в этой комнате). – Давайте возьмем бутылку армянского с тремя звездочками, который еще Черчилль обожал, как свидетельствуют его сотрудники и друзья. Рванем на ночь к твоей диссертации, изнасилуем ее по полной, и она не то запоет, а будет вести себя, как шелковая. Мы работали неделю, и вырисовалась довольно стройная математическая система, которую мы связали строгой логикой. – Ну, теперь давай в бой, солдат, защищай свое детище, Огонь по ВАКУ! – скомандовал Сергей. – ОГОНЬ! –Броском вперед и не останавливаясь, – добавил я, вдохновленному диссертанту. Леша приоделся, нацепил боевые ордена, и мы все двинулись, как огневая поддержка, собралось много маевцев, подержать коллегу. И ВАК собрался представительный и большой. В аудитории было много академиков. Разнесся слух, что Ветров полностью решил с управлением ракет, снял все вопросы с этой проблемы. Не знаю, что чувствовал Леша, но поднялся твердо, даже протез не подтаскивался за хозяином, а ступал твердо. Чертежи и схемы были развешены хорошо и выражали уверенность, говоря, что сейчас будет нечто такое, какого этот зал еще не видел. Леша начал докладывать твердо, что ему еще оставалось делать. Аудитория затихла, притаилась. Чувствовалось, что она сейчас броситься на диссертанта и разорвет его в клочья. Леша взял в руку указку и показал на небольшой выступ в основном листе, – тут раздался грохот оваций, а потом стали класть шары, – ни одного против. Но выступил Королев и сказал, что диссертант достоин не кандидатской степени, а докторской. И что надо всем коллективом взяться за разработку нового пути, который указал нам товарищ Ветров. А сейчас предлагаю всем пойти в наш ресторан и отметить успех молодого доктора Технических наук, товарища Ветрова. Напряжение спало, установилась какая-то теплая атмосфера дружелюбия, которой я больше никогда не наблюдал; нигде ничего подобного не происходило. Все поздравляли друг друга, это произошло, наверное, потому, что Лешина, в общем-то случайная находка, пробила тупик, в котором находился большой сильный коллектив. И теперь свежий воздух хлынул в штольню (по крайней мере у меня возникло такое ощущение), каждый сотрудник мог на этом пути себя показать. О Леше было забыли за поздравлениями себя на новом пути, но потом вспомнили и начали качать, да чуть не оторвали протез. Потом всем коллективом провожали героя вечера. До того напровожались, что мы с Сергеем и Леней Гавриленко (третий наш друг) потеряли только что испеченного доктора Технических наук, можно теперь уже сказать корифея Советской науки. – А может, он уже дома, заявил самый талантливый и сообразительный Сергей, – двинули к нему, он там, наверное, с любимой свой успех обмывает. Аллюр в три креста! – скомандовал бывший кавалерист. – Броском вперед! И не останавливаясь,– поддержала пехота в лице Лени Гавриленко. Не мешкая, мы рванули к Леши на квартиру. Там никого не оказалось, соседка сказала, что жена Ветрова ушла по каким-то своим делам, а за мальчонкой меня попросила посмотреть, хозяин не появлялся. Как потом выяснилось, приближаясь к дому, Леша увидел спешащую куда-то жену, и тут он вспомнил, что она устроилась в контору по страхованию имущества граждан на случай какого-нибудь несчастного случая. В ее обязанности входила оценка того, что хотел застраховать гражданин или гражданка и оформить все бумаги.
– Но зачем же нам это, денег хватает, я, думаю, в ближайшем будущем самолет и яхту мы не намерены приобретать. –Я с тобой согласна (она работала техником-конструктором), но, понимаешь, надоело все сидеть на одном месте – чертежи, чертежи, все одни и те же люди – скучно, с ума сойдешь.
Ветров тут же что-то заподозрил неладное. Но он не мог спорить со своей красавицей женой. И сейчас он скрытно двинулся на слабо движущихся передвигалках, одна из которых совсем отказывалась слушаться из-за коньяка, шампанского и еще каких-то напитков, может, кагора или еще чего. Кто что считал на таком торжестве.
Преодолевая трудности, скрытно, чуть не ползком Леша, вцепившись глазами в Аню, преследовал свою красавицу. Вот она зашла в довольно видную пятиэтажку. На первом этаже вспыхнул свет. Старый разведчик метнулся на огонек. Под окном растянулась противная лужа. Но это не остановило ученого мужа. Он нырнул в негодницу, задумавшую преградить ему путь к правде. И в это время мелькнул силуэт, точно, точно Аньки. И свет потух. Ну, о чем еще тут можно было подумать, что предположить? – Скажите люди, если у вас есть совесть. Ворочал отяжелевшими мозгами гений. И, в конце концов, не выдержав такую кучу стрессов, наадреналиненный доктор Технических наук мирно уснул в луже. К утру апрельский морозец застеклил лужу. Хорошо, что нос и рот творца управлением ракет остались на поверхности. К рассвету милицейский патруль выколотил Лешу из обхватившего его немаленького водоема и увез в вытрезвитель, где мы, сбившись с ног, обнаружили нашего корифея и приволокли домой. Он принял ванну, душ и вышел свеженький, как огурчик с грядки. Что ни говори, а у Леши железное, стальное прямо-таки здоровье, несмотря на кажущуюся хлипкость сложения. А тут еще подоспело Первое мая, а за ним 9 – ВЕЛИКАЯ ПОБЕДА, И БЛЕСТЯЩАЯ ПОБЕДА НА ЗАЩИТЕ Диссертации. Какое же нужно празднество закатить?!... Долго его будут помнить те, кто принял участие. На кухне стучали ножи: отбивали, парили, жарили. Собрались все друзья по работе, по институту. Сервировали стол долго со знанием дела и любовью. Со значением говорили тосты с уважением к хозяину, а когда хорошо накачались Ветров попросил слова, очистил место на столе и взобравшись, воздел руку и, глубоко вздохнув, начал историческую речь, в какие-то моменты он напоминал Ленина, а стол броневик. Наш свежеиспеченный доктор Технических наук вдруг рявкнул. – Посмотрите, кто перед Вами стоит? – Ну, замечательный ученый, –откликнулся стол. – Смотрите внимательней. – Да вроде никого больше нет – Смотрите внимательней, что у меня на голове. – Что у тебя в голове мы знаем, а что на голове, прости, не видим. Перепалку глупую прервал звонок почтальона. Она принесла срочную телеграмму и вручила ее Ветрову. Он прочел ее побледнел, как известкой смазали, и покачнулся, если бы я не поддержал его, он бы грохнулся со стола на пол. Я прочитал ее и все понял: «Поздравляем, мама умерла, ликуй. Бывшие твои брат и сестра.» В свое время Леша посылал матери деньги регулярно и в два раза больше, чем если бы это были отсуженные алименты. Но когда он женился, Аня взбесилась: «Есть же еще сын и дочь». «Но они мало получают и к тому же у них по двое детей» «А тебе они не помогали, когда ты в МАИ голодал». «Я в МАИ не голодал». «Ну приживалом был у так называемого друга, его «Ваше благородие». Это еще хуже, лучше уж бы голодал, чем офицерским подметалой быть, да и матушке его приятно иметь таких двух заслуженных сыновей». Плохо ли – везде дорога. И сейчас еще живут там, квартиры не просят. Плохо ли, каждую неделю меняют им, как и всем студентам, постельное белье, электроэнергия бесплатная, кухня огромная на весь этаж, никто никому не мешает». – Ну ладно тебе, чему завидуешь! – Словом, тогда они повздорили и чтобы угомонить свою красавицу он совсем перестал посылать матери деньги, пока его через суд не заставили. Вот такой эпизод был у Ветрова с матерью и красавицей женой, которой он ни в чем не мог отказать. Телеграмму я взял себе и никому не показал, и торжественный вечер прошел наудачу. Друга я уговорил не ломать торжество. И разобраться: выросли рога или не выросли в другое время и не при свидетелях. С того дня Леша почти каждое воскресенье навешал меня, если я не был в командировке. Я почти каждую половину месяца где-нибудь скитался по заданию редакции. «Уже ноябрь на исходе, а мы все в дороге, в дороге: то трясемся на полке вагонной, то идем по степи раскаленной, то плывем в корабельной каюте, позабыв о домашнем уюте», – записал я своем дневнике, так что я мало мог уделить внимания Лешиной проблеме: быть или не быть? Да и мне часто хотелось напомнить Леше его слова, когда я разошелся со своей женой. Помню, мы шли на стадион, всей нашей компанией и я, конечно, никому не рассказал – только Леше, – что я развелся с женой и очень страдал. На что Леша молодцевато брякнул мне, что каждый настоящий мужчина женится три, четыре раза. Но я, конечно, не напомнил другу его браваду. И Аня все советовалась с моей мамой и просила образумить мужа. Как-то я встретил Аню на курорте, и она слезно упрашивала меня выправить мозги мужу. Я, конечно, обещал. Мне очень хотелось мира в семье друга. Раздрай у них продолжался, наверное, года два, потом как-то они притихли. Тут наступил большой праздник – сорокалетие победы, приехали однополчане, я позвонил Леше, сообщить, что будут все друзья. – Позовите, пожалуйста, Леонида (так по паспорту, а почему-то привыкли звать Лешей) Всеволодовича. – Сейчас, одну минутку, вас Леонид Всеволодович к телефону. – ИДУ. Я ВАС слушаю. –ЛЕША, приходи, сегодня у меня соберутся все разведчики, приехали все из дальних краев ребята, тебя хотят видеть. – Леша умер. – В Чем дело, ЛешА? Ты же со мной разговариваешь… На другом конце положили трубку, разговор закончился. Потом я попросил нашего третьего друга Леню Гавриленко позвонить Ветрову. Разговор состоялся, Ветров вышел в садик, они посидели, поговорили, но когда разговор касался того, почему он так сказал мне ? Ветров замыкался. В общем, они разошлись недовольные друг другом. Я пытался позвонить ему домой; никто трубку не брал. Тогда позвонила мама. Трубку взяла Аня и зло сказала, – Ну почему вы такие навязчивые? С тех пор прошло много лет, в течение которых я часто мысленно спрашивал: – В чем дело Леша? Друг мой растаял в далеком тумане прожитых лет – не вернешь ничего: душа болит – ох как болит.
 
 
Поиск
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Copyright MyCorp © 2017
    Используются технологии uCoz